Мы собираем cookies

Нефть будущего — в глубинах науки

Интервью с ректором Российского государственного университета нефти и газа имени И. М. Губкина Виктором Мартыновым.

Обсудили с ректором РГУ нефти и газа (национальный исследовательский университет) имени И. М. Губкина проблему диспропорции между количеством вузов, готовящих специалистов для нефтегазовой промышленности, и реальной потребностью отрасли в квалифицированных кадрах, а также состояние сырьевой базы, ее восполнение и перспективы на фоне «зеленой» повестки.

«Ближайшая среднесрочная перспектива у нас абсолютно точно обеспечена, а вот дальняя вызывает вопрос: что мы будем добывать через 100 лет? Ответить на него может фундаментальная наука».

— Виктор Георгиевич, прежде чем говорить об образовании, хотелось бы понять, что сегодня происходит в отрасли, для которой вы готовите специалистов. Как меняется добыча сырьевых ресурсов в России и какие перспективы у отрасли на ближайшие десятилетия?

— Министерство энергетики РФ ежегодно отчитывается о том, что прирост запасов нефти и газа в нашей стране чуть больше, чем мы добываем. Обеспеченность ресурсами, особенно природным газом, при нынешнем уровне добычи составляет больше 60 лет. Но есть нюанс.

Запасы восполняются на мелких, давно известных месторождениях, где эффекта масштаба уже не получить. Новых крупных провинций практически нет. Второго Самотлора пока не разведали (Самотлорское нефтяное месторождение — крупнейшее в России и одно из крупнейших в мире месторождений нефти, расположено в Ханты-Мансийском автономном округе — Югре. — Прим. ред.). Кроме того, извлечение новых запасов обойдется гораздо дороже, потому что они находятся на больших глубинах, на шельфах северных морей.

Ближайшая среднесрочная перспектива у нас абсолютно точно обеспечена, а вот дальняя вызывает вопрос: что мы будем добывать через 100 лет? Ответить на него может фундаментальная наука.

— На форуме RAEX-2026 Вы отмечали, что в советское время кадры для нефтегазовой отрасли готовили всего 6 вузов. Сейчас соответствующие направления подготовки есть более чем в 50 университетах. Изменились ли при этом объемы добычи?

— Объемы добычи, транспортировки и переработки остались практически теми же. Может, даже стали чуть меньше, чем в конце советского периода. При этом объем подготовки специалистов для нефтегазовой отрасли вырос. Во-первых, за счет того, что лицензии на соответствующие программы были выданы большому количеству вузов. Во-вторых, благодаря коммерческому обучению, хотя на самом деле сильного влияния оно не оказывает. Полсотни вузов набирают на внебюджетные места на «Нефтегазовое дело» всего 800 человек в год. Это в сотни раз меньше, чем на экономические и юридические направления.

В нефтегазовом комплексе трудится не так много специалистов, всего 1,3 млн человек. Фактически это сравнимо с количеством блогеров в нашей стране, которых больше миллиона, и меньше, чем курьеров — в доставке у нас работают полтора миллиона человек. Отраслевым компаниям требуется небольшое количество работников, потому что многие процессы автоматизированы, но это должны быть профессионалы с высокой квалификацией и фундаментальным образованием.

— Открытие направлений подготовки, связанных с нефтегазодобычей, в непрофильных вузах — это, скорее, коммерческая история?

— В конце 1990-х — 2000-е годы едва ли не в каждом регионе в местном вузе старались открыть направление «Нефтегазовое дело», потому что денег в образовании в тот период не хватало, и это был способ как-то поддержать университеты за счет спонсорской помощи от нефтегазовых компаний. Со временем материальная и научная база у них особо не расширилась, и сегодня никакой конкуренции для нас они по сути не составляют, зато фактически присутствуют в инфополе.

Увеличенное количество студентов нужно обеспечивать производственной практикой в отрасли, а это далеко не всем вузам и регионам доступно. У нас, например, две трети профессионального учебного оборудования, тренажеров и ПО, а где-то и на все 100%, обеспечивается компаниями-партнерами. Если вуз не может себе этого позволить, получается, распыляются ресурсы и самой организации, и компаний, и государства.

— С другой стороны, не все выпускники, которые закончили вузы Москвы и Санкт-Петербурга, готовы уехать из столиц в регионы добычи, туда, где они особенно нужны.

— Уровень притязаний у них действительно выше. Мы сами учим своих студентов, что каждый специалист имеет профессиональную ценность и должен уметь адекватно себя оценивать на рынке труда. Диспропорции в уровне подготовки и выходе в рынок, безусловно, есть. Серьезных исследований, которые бы подтверждали это цифрами, не проводилось, но мы, что называется, «на подкорке» чувствуем эту проблему.

«Из-за профилизации обучения у школьников существенно ухудшилась общая техническая культура. Выбирая для сдачи ЕГЭ физику и математику, дети совершенно не занимаются химией, а без этой дисциплины невозможно изучать инженерное дело».

— Есть ли, на Ваш взгляд, противоречие между тем, что университеты дают студентам большой объем фундаментальной теоретической подготовки, а большинство выпускников идут работать в бизнес, где другой темп и широта задач?

— Бизнес тоже основывается на фундаментальных вещах. Когда человек понимает основы какой-либо деятельности, он легко адаптируется к принятию в ней бизнес-решений. Не думаю, что специалист с хорошим фундаментальным образованием не сможет найти себя в бизнесе. Скорее всего, у него это получится даже быстрее — если он талантлив, умеет учиться и разбираться в корне проблемы.

Я, например, по образованию горный инженер-геофизик, но по факту стал педагогом и управленцем, и чтобы освоить эти направления работы, мне вполне достаточно было фундаментальных знаний, полученных в вузе.

Один из плюсов Губкинского университета в том, что мы предоставляем своим студентам возможности для всестороннего развития, что в перспективе позволяет им успешно трудоустраиваться в бизнесе. Многие наши выпускники сами стали предпринимателями разных уровней.

Фундаментальность в инженерном труде сегодня особенно важна. Из-за профилизации обучения у школьников существенно ухудшилась общая техническая культура. Выбирая для сдачи ЕГЭ физику и математику, дети совершенно не занимаются химией, а без этой дисциплины невозможно изучать инженерное дело. Обучение на геологическом факультете или на факультете разработки с первого семестра потребует знаний химических формул. Если в школе они не были освоены, это сразу отразится на успеваемости в университете.

Советская школа давала более широкое, энциклопедическое образование по всем обязательным предметам. Сейчас этот подход в значительной мере утрачен, и университетам приходится его возвращать, что проблематично, потому что в школе человек учится 11 лет, а в вузе — 5. И мы должны в этот меньший промежуток времени часть сил отдать на то, чтобы восполнить знания, которые он должен был получить в школе.

— Вы активно развиваете цифровую обучающую среду, внедряете в обучение цифровые двойники и виртуальные объекты реальных технологических процессов. Как это происходит?

— Мы начали заниматься цифровизацией обучения в 2008 году. Первый проект создавали с помощью компаний-партнеров, потом у нас появились виртуальные месторождения, трубопроводная система, НПЗ, системы сбора и подготовки скважинной продукции, центр цифровых двойников.

Сегодня на всех профильных выпускающих технологических кафедрах у нас есть тренажеры, профессиональные программные продукты, такие же, как в нефтегазовых компаниях. Рабочее место у нашего студента в университете соответствует его рабочему месту специалиста, даже помещение может быть похожим.

«…от нефти и газа мы никуда не денемся. Даже если энергетика в будущем станет полностью зеленой, эти ресурсы останутся ценным химическим сырьем».

— Одна из стратегических целей Губкинского университета — развивать исследования мирового уровня в энергетике, углеводородной индустрии и выходить с ними на международный рынок. Но это чувствительные для государств направления, где обмен знаниями и технологиями часто ограничен. Как вы планируете развивать международное научное сотрудничество в таких условиях?

— Это действительно чувствительные и дорогостоящие направления, которые все пытаются развивать самостоятельно. Даже с Китаем, с которым мы сотрудничаем, совместных научных фундаментальных работ у нас пока нет.

Есть амбициозный проект с Казахстаном, он пока не реализован, но и не закрыт и связан как раз с фундаментальной наукой. Речь идет о строительстве сверхглубокой 15-километровой скважины на границе России и Казахстана для поиска нефти и газа на больших глубинах. Реализация этого международного проекта серьезно продвинула бы науку и внесла большой вклад в энергетику нефтегазовой промышленности, скорее, даже не XXI, а XXII века.

В массовом порядке мы доберемся до таких глубин еще нескоро, потому что это очень дорого. Но нам важно знать, есть ли там запасы углеводородных ресурсов, — а они, вероятно, там есть. Может быть, газ и газоконденсат, с учетом термодинамических условий.
Отношение к нефтегазовому сектору, который обеспечивает деньгами бюджеты многих стран, в последнее время стало потребительским, особенно под влиянием экологической повестки и с развитием альтернативных источников энергии.

Вкладываться в развитие отрасли, в XXII век, никто не хочет. Особенно в необходимые ей серьезные фундаментальные исследования, потому что они дорогие. В атомной промышленности, материаловедении, медицине, биологии на эти цели средства выделяют, а для нефтегазового комплекса — нет, и сегодня это одна из болевых точек отрасли.

Вместе с тем, жизнь показывает, что от нефти и газа мы никуда не денемся. Даже если энергетика в будущем станет полностью зеленой, эти ресурсы останутся ценным химическим сырьем.

— Насколько реалистично, что альтернативные источники энергии возобладают над углеводородами? Или это больше спекуляции на тему экологии?

— Я твердо уверен в том, что мы найдем запасы нефти и газа на больших глубинах. Может быть, в других регионах, но найдем. Опять же, фундаментальных исследований по этой теме нет, но есть данные, которые подтверждают, что нефть и газ можно отнести к возобновляемым ресурсам, потому что в особенности газ, скорее всего, достаточно интенсивно восполняется в недрах Земли. Вечная мерзлота играет роль природной покрышки, благодаря которой формировались залежи. Если это так, то, собственно говоря, человечество в значительной мере обеспечено этими ресурсами. Другое дело, что добывать их необходимо эффективно — не больше того, что возобновляется.

Могу себе представить, что в будущем мы все пересядем на электромобили. Но вся изоляция в них производится из нефти, как и шины. Пластик, из которого сделана половина корпуса машины, — это углеводороды. Дорожное полотно делают из продуктов переработки нефти.

От бензина и дизеля мы, допустим, отказались. А чем мы заменим керосин, на котором работает вся авиация? Не перерабатывая нефть, невозможно получить ни керосин, ни дизельное топливо, ни мазут. Альтернативы им нет. Мы же не откажемся от авиации? Есть, конечно, идеи заправлять самолеты сжиженным газом, но, во-первых, это очень опасно, а во-вторых, потребуются значительно большие по объему топливные баки.

Так что в среде продуктов, которые использует человек, нефть и газ будут востребованы еще очень долго.

— Виктор Георгиевич, Вы с отличием закончили институт по специальности «Горный инженер-геофизик». Что Вы порекомендуете почитать, посмотреть или посетить школьнику, чтобы он почти наверняка увлекся этой профессией?

— Когда я выбирал себе будущую профессию, у меня было три варианта: стать военным моряком, хирургом или геофизиком. В итоге выбрал последнее. Может быть, сыграла свою роль наследственность, потому что мой отец тоже заканчивал Губкинский университет.

В школе мне нравилась география, природоведение, поэтому я поступил на геологический факультет и уже во время учебы прочитал книгу, изданную в конце 1960-х годов основателем нашей кафедры Владимиром Николаевичем Дахновым «К познанию недр Земли: (Геофизические исследования скважин)». В определенной мере эта работа способствовала тому, что я продолжил заниматься геофизикой даже тогда, когда востребованность таких специалистов в 90-е годы упала до критического уровня, наука не развивалась и добыча в стране снизилась с почти 600 миллионов тонн до минимального показателя 301 млн тонн.

Профессия геофизика технологически очень сложная. Она, с одной стороны, фундаментальная, требующая высокого уровня знаний ядерной физики, математики, а с другой — надо знать геологию, нефтегазовое дело, потому что все это укомплектовано в общую систему. Как раз это мне и нравится в моей профессии — соединение не очень-то соединимого: техники, технологий и фундаментальной науки.

10 ноября/ 2026

Беседовали: Александр Никифоров, Екатерина Позднякова
Текст подготовила: Екатерина Позднякова

Материал подготовлен редакцией издания «Ректор говорит!». При копировании ссылка на издание «Ректор говорит!» обязательна.

[ Рассылка ]

Каждую неделю — новый материал

Подписывайтесь на рассылку, чтобы первыми узнать о ключевых изменениях в академической среде, сенсационных научных открытиях, образовательных трансформациях и опыте ведущих вузов.